Новый американский мусульманин: кто он

Сильный политический рост мусульман в США связан с появлением нового поколения, которое умеет строить широкие коалиции и воспринимает Америку не просто как страну проживания, а как свою родину.

Мне неоднократно доводилось бывать в Мичигане. Я наблюдал, как арабские и мусульманские рестораны и магазины превращаются в своеобразные открытые места встреч общины. Здесь не только продают еду — здесь обсуждают новости, проблемы и происходящее в США и на Ближнем Востоке.

Иногда разговоры бывают вполне бытовыми: о манере одеваться, диалектах, еде, о том, кто владеет брендом фалафеля или хумуса, кому принадлежит право считать кабсу, мандий и восточные сладости частью именно своей кухни. Но эти споры, при всей их легкости, уже не отражают всей картины.

На политическую сцену выходит новое поколение, которое задаёт гораздо более серьёзные вопросы: Кто мы? К кому принадлежим? Как определить свою идентичность в обществе, где мы уже не гости, а полноценная часть политической и социальной системы?

Многие представители этого поколения политически и культурно заметно отличаются от своих родителей. Они не воспринимают США лишь как место для временной жизни — для них это их полноценная родина.

Да, они мусульмане, арабы или дети семей мигрантов. Но одновременно они являются продуктом американских школ, университетов и общественной среды. Поэтому ожидать, что они будут придерживаться тех же взглядов, что и первое поколение мигрантов, — значит игнорировать уже произошедшие социальные изменения.

Проблема не в том, что новое поколение отдалилось от своих корней. Сами эти корни вошли в новое сочетание с иной реальностью, породив особый тип американского мусульманина, которого невозможно понять исключительно через призму деревни, из которой уехал его отец, или города, откуда приехала его семья.

Поэтому появление кандидатов арабского и мусульманского происхождения на американских выборах — уже не просто очередное свидетельство многообразия общества. Это показатель более глубокого изменения положения этих групп внутри самой политической системы.

Такие фигуры, как Абдул Сайед — американец египетского происхождения и кандидат в Сенат США от штата Мичиган, — и Айша Вахаб афганского происхождения в Калифорнии, представляют уже не просто политическое продолжение мигрантских общин. Они становятся частью нового политического класса, сформированного непосредственно внутри США и претендующего на власть по правилам американской системы. Именно это является главным изменением.

Новое поколение уже не ограничивается требованием признания или защитой прав мусульман и арабов. Оно стремится представлять гораздо более широкий круг избирателей.

Чтобы победить, такой кандидат не может обращаться только к тем, кто похож на него по вере, происхождению или культуре. Он должен убедить людей, отличающихся от него религией, расой, культурой и политическим опытом, что их интересы также найдут место в его программе.

Здесь вопрос идентичности и символического представительства превращается в проверку способности сформировать настоящее политическое большинство.

И в этом заключается парадокс: успех мусульманских кандидатов зависит не столько от их способности мобилизовать арабов и мусульман, сколько от способности выйти за пределы собственной общины.

Настоящий тест — не в том, чтобы доказать, что они достаточно мусульмане или арабы, и не в том, чтобы убедить общество, что они достаточно американцы. Главное — способны ли они создавать широкие коалиции, объединяющие чернокожих, латиноамериканцев, азиатов, евреев, женщин, независимых избирателей, представителей среднего класса и белых избирателей.

Это уже не просто избирательная стратегия. Это переосмысление образа нового мусульманского политика на Западе.

Он выходит на общественную арену не как представитель замкнутой группы, а как политик, который должен защищать права тех, кто с ним не согласен, вести переговоры с оппонентами и сотрудничать с людьми, не похожими на него.

От идентичности к повседневным проблемам

Исламофобия и расизм — реальные явления, и отрицать их значит искажать действительность. Однако выборы выигрываются не убеждением людей в том, что кандидат подвергался дискриминации.

Избиратель хочет знать, что изменится в его жизни после победы кандидата: цены, рабочие места, школы, больницы, налоги, безопасность.

Если кандидат строит кампанию исключительно на теме травмы и дискриминации, он позволяет своим противникам самому выбирать поле политической борьбы. В итоге общество обсуждает его личность и происхождение, а не его программу.

Напротив, тот, кто переводит борьбу на повседневные проблемы людей, лишает антимусульманскую риторику возможности определять исход выборов.

Многие мусульманские кандидаты находят благоприятную среду в прогрессивном крыле Демократической партии благодаря его позиции по правам меньшинств, гражданским свободам, Палестине и социальной справедливости.

В колеблющихся штатах и на выборах федерального уровня необходимы голоса независимых и умеренных избирателей, а иногда и консерваторов, недовольных собственной партией.

Здесь возникает сложная проблема баланса. Если кандидат слишком близок к левому крылу, он рискует потерять центр. Если слишком сильно смещается к центру — может лишиться базы, обеспечившей его политический подъём.

Но речь идёт не столько об изменении принципов, сколько о способности сформулировать их на более универсальном языке.

Риторика, которая работает перед прогрессивными активистами, может оказаться неэффективной перед рабочим промышленного района или владельцем малого бизнеса.

Это вопрос перевода, а не отказа от принципов.

Активист и политик

Мусульманский кандидат сталкивается с вызовами и внутри собственной среды.

Часть его сторонников хочет видеть в нём исключительно представителя интересов общины — человека, который не идёт на компромиссы и занимает жёсткую позицию по каждому вопросу. Но переход от активизма к управлению меняет саму природу политической роли.

Активист может придерживаться позиции без уступок, поскольку ему не нужно собирать 51 голос в законодательном органе или миллионы голосов на всеобщих выборах.

Политик же действует в системе, основанной на переговорах и создании коалиций. Это не означает отказа от принципов. Необходимо лишь различать фундаментальные, не подлежащие компромиссу принципы и тактические позиции, по которым возможны переговоры.

Тот, кто смешивает эти два уровня, рискует проиграть дважды: сначала выборы, а затем возможность служить делу, ради которого он пришёл в политику.

Новый американский мусульманин

Возможно, самый глубокий вызов связан с тем, что новое поколение само не соответствует образу, который о нём имеют арабские и мусульманские общества.

Многие представители этого поколения родились, получили образование и работают в США. Их политический язык — американский, социальный опыт — американский, а отношение к государству и гражданству отличается от отношения первого поколения мигрантов.

Поэтому их позиции не всегда совпадают с преобладающими взглядами в странах, откуда происходили их родители. Это не свидетельство ослабления религиозной идентичности, а естественный результат её формирования в иной среде.

Мусульманин, родившийся в Детройте, Чикаго или Нью-Йорке, воспринимает США не как «Запад», в котором он живёт, а как свою непосредственную политическую родину. Именно отсюда формируются его приоритеты, политические союзы и представление о гражданстве.

Главный вопрос

Главный вопрос выходит далеко за рамки празднования появления всё большего числа американских политиков арабского и мусульманского происхождения.

Политическая история определяется не количеством имён, вошедших в государственные учреждения, а их способностью менять правила игры внутри этих учреждений.

Поэтому главный вызов заключается в следующем: является ли рост числа мусульманских кандидатов лишь расширением политического представительства или он знаменует более глубокий переход — от политики идентичности к политике силы, от защиты интересов отдельной группы к созданию коалиции, способной управлять чрезвычайно разнообразным обществом?

Именно за этим переходом стоит следить.

Американский мусульманин становится политической силой не тогда, когда доказывает свою способность попасть в государственные институты, а тогда, когда начинает менять их изнутри.

Тот, кто управляет от имени только своей общины, остаётся заложником политической периферии, даже если побеждает на выборах.

А тот, кто способен управлять от имени всех, действительно выходит за пределы политики меньшинства — в самое сердце формирования политического большинства.