Дело «Эпштейн»: аморальная картина западной элиты

Когда вскрывается преступление такого масштаба, как дело Джеффри Эпштейна, и когда на поверхность выходят миллионы ранее засекреченных документов, становится очевидно: называть его именем одного человека — значит сознательно упрощать реальность. Речь идёт о сети, охватывающей научные, политические и культурные институты Запада, а также европейские королевские дворы. Более того, это дело выходит за пределы самих жертв, затрагивая куда более опасный пласт — саму моральную архитектуру западной элиты.

Так называемый «скандал западной цивилизации» порождает вопросы, от которых невозможно уклониться. Мы имеем дело с внезапным разоблачением скрытого лица аморальной системы, долгое время остававшейся невидимой для широкой публики? Или же перед нами симптом исторического сдвига, затрагивающего саму природу морали в современном мире?

«Ядерная бомба преступлений», получившая название «дело Джеффри Эпштейна», указывает на сотни, а возможно и тысячи эпизодов насилия и злоупотреблений, которые годами совершались на глазах у надзорных и судебных органов. Это неизбежно выдвигает на первый план вопрос: каким образом подобное могло существовать и воспроизводиться внутри системы, претендующей на моральное лидерство?

Моральный фасад модерна

Западный модернистский проект прежде всего предъявил миру своё нравственное обещание, и лишь затем — технические достижения. В его центре находилась идея человека как высшей ценности. Философское вдохновение этому проекту придали труды Джона Локка, утверждавшего приоритет естественных прав над властью и рассматривавшего государство как инструмент защиты свободы личности.

Иммануил Кант развил эту линию, провозгласив человеческое достоинство высшей целью и источником морали, вытекающей из долга уважения к человеку как таковому. Джон Стюарт Милль, в свою очередь, связал свободу с возможностью раскрытия истины.

Из этого философского фундамента была выстроена почти идиллическая картина морального порядка — системы, обещающей прозрачность, верховенство закона и способность к самокоррекции.

Идеи западных мыслителей не остались достоянием академии: они проникли в образование, медиа, литературу и политическую риторику, воплотившись в лозунгах вроде «никто не выше закона» и «институты сильнее индивидов». Эти формулы воспринимались не просто как декларации, а как нравственный горизонт, к которому следует стремиться.

Однако уже в первые десятилетия XX века этот горизонт начал стремительно меркнуть. Две мировые войны, подъём тоталитарных режимов, а затем холодная война, соединившая язык ценностей с логикой силы, подорвали веру в автоматическую моральную состоятельность системы.

После окончания холодной войны на первый план вышел неолиберализм: усилилось влияние капитала, изменился баланс между государством и рынком, а границы между моральным и утилитарным начали размываться.

Союз знания и капитала

С момента, когда Фрэнсис Бэкон сформулировал тезис «знание — сила», западный проект наделил знание почти безусловным моральным авторитетом. Под «силой» понималась способность рационально упорядочивать мир и улучшать условия человеческой жизни.

Университеты, лаборатории и исследовательские центры приобрели особый символический статус — они не только производили истину, но и наделяли моральной легитимностью тех, кто находился рядом с ними. Деньги в этой конструкции отводились роли нейтральной «поддержки» и редко рассматривались в публичном дискурсе как инструмент влияния или контроля.

Подлинная катастрофа заключалась не в самом сближении капитала и знания, а в лёгкости, с которой «поддержка» превращалась в средство морального отбеливания спонсора — особенно когда финансирование сопровождалось гуманистической риторикой и облекалось в лозунги «служения науке» и «блага человечества».

Язык ценностей стал использоваться как декоративный фасад власти: такие понятия, как «прогресс», «инновации» и «гуманизм», превратились в символические щиты. Как отмечал Пьер Бурдьё, символический капитал способен превращать силу в легитимность, а господство — в добровольное согласие.

Если бы скандал выявил лишь отдельные злоупотребления знанием, его последствия были бы ограниченными. Однако он продемонстрировал нечто более тревожное — утрату знанием собственной критической функции после его встраивания в плотную сеть влияния, виртуозно оперирующую языком морали.

Почему молчали те, кто знал? И как молчание стало рациональной и понятной стратегией внутри системы, декларирующей защиту ценностей? Это происходит тогда, когда этика сводится к обслуживающей роли — к орнаменту, украшающему власть.

От шока к сомнению

Первый удар, нанесённый делом Эпштейна, был не столько моральным, сколько повествовательным. Публика, воспитанная на истории о мире прозрачных институтов и беспристрастного закона, столкнулась с фактами, не укладывающимися в привычный сюжет. Возник вопрос, который многие задали себе с недоумением: как это могло оставаться незамеченным?

Западный культурный дискурс долгое время уверял общество, что любые, даже самые вопиющие отклонения будут исправлены внутри самой системы. Однако, как писал Поль Рикёр, общества нуждаются в правдоподобных историях, чтобы сохранять моральную целостность. Когда же события повторяются и не получают убедительного завершения, доверие подтачивается — и шок превращается в устойчивое сомнение.

Западные журналисты и аналитики вскоре зафиксировали этот перелом. Обозреватель New York Times охарактеризовал произошедшее не как провал отдельных лиц, а как крах веры в саморегулирующуюся систему. The Guardian писал о чувстве, что правосудие сохраняется как процедура, но утрачивает статус моральной очевидности.

Сомнение возникает в тот момент, когда привычный язык — язык прозрачности и подотчётности — перестаёт объяснять происходящее. Зигмунт Бауман называл это состоянием моральной неопределённости поздней модерности: правила формально существуют, но вера в их справедливость исчезает.

В такой атмосфере провал перестаёт быть исключением и становится симптомом системного сбоя. Это сомнение редко принимает форму бурного протеста; чаще оно проявляется как холодная дистанция по отношению к официальному дискурсу и выражается в ироничном вопросе: «Почему мы снова удивляемся?»

В этот момент скандал перестаёт быть частным моральным сбоем и превращается в акт культурного разоблачения. Он демонстрирует, как система способна сохранять язык ценностей, одновременно утрачивая способность убеждать ими собственное общество.

Ханна Арендт предупреждала: самой серьёзной угрозой для современных обществ является не ложь, а равнодушие к истине. Поэтому сомнение — не конец истории, а начало этапа, в котором именно сомнение становится отправной точкой самопонимания.

Ценности на службе капитала

Дело Эпштейна стало точкой пересечения шокирующей реальности и давней философской критики модерна. Задолго до подобных скандалов мыслители указывали на то, что проект, обещавший рациональность и освобождение, содержит в себе склонность к искажению — в тот момент, когда ценности превращаются в инструменты управления.

Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно в «Диалектике Просвещения» предупреждали: разум, освобождающий от мифа, может превратиться в инструментальный механизм, подчиняющий ценности логике пользы и контроля. Мораль при этом не отменяется, а переоформляется так, чтобы обслуживать систему.

Мишель Фуко показал, что современная власть действует не столько через насилие, сколько через производство гуманного и рационального дискурса. В этих условиях системе не требуется скрывать свои противоречия — достаточно управлять ими на уровне языка.

Юрген Хабермас, отстаивая возможность спасения модерна, предупреждал об опасности «колонизации жизненного мира», когда экономические и административные механизмы вытесняют подлинное моральное и коммуникативное содержание.

В более пессимистичном ключе Зигмунт Бауман описывал «жидкую модерность», в которой нормы утрачивают устойчивость, а мораль становится ситуативной. В таком мире ключевым оказывается не вопрос вины, а вопрос способности избежать ответственности.

Скандал Эпштейна следует понимать не как случайный сбой в целом здоровом проекте, а как подтверждение кризисов, о которых философы предупреждали заранее. Разрушилась не сама мораль, а доверие к её способности выстоять перед логикой денег и влияния.

Модерн: решение или проблема?

За пределами юридических и частных моральных оценок дело Эпштейна ставит вопрос о необходимости пересмотра самого модернистского проекта. Система, основанная на идее внутренней критики и самокоррекции, оказалась неспособной функционировать под давлением союза капитала и власти.

Иммануил Кант видел в критике постоянный моральный долг модерности. Однако, как позднее предупреждал Теодор Адорно, этот долг легко превращается в пустой ритуал, если он оторван от структур, производящих власть. Тогда критика не исчезает — она нейтрализуется и встраивается в саму систему.

В результате дискурс морального превосходства перестаёт быть инструментом исправления и становится механизмом защиты. Ценности призываются не для преобразования реальности, а для смягчения удара по символическому имиджу и убеждения общества в том, что «система всё ещё работает», даже когда факты говорят об обратном. Именно это Бауман называл кризисом способности современных обществ жить с собственными противоречиями.