Сирийская стратегия Тегерана: дискуссия в элите и последствия

Поддержка Ираном режима Башара Асада в сирийском конфликте, при общем стратегическом консенсусе, сопровождалась острыми разногласиями внутри политического истеблишмента Тегерана по поводу её масштаба и цены. На протяжении более десяти лет внутри иранской элиты продолжалась скрытая, но ожесточённая борьба между сторонниками военного вмешательства и теми, кто предупреждал о нецелесообразности этого шага.

Иранское присутствие в Сирии было во многом личной инициативой генерала Касема Сулеймани, командующего силами «Кудс» Корпуса стражей исламской революции. Стратегия Сулеймани, имевшего многолетний опыт региональной борьбы, и его сторонников строилась на нескольких весомых тезисах. Потеря Дамаска, с их точки зрения, неизбежно привела бы к разрыву стратегической связи между Тегераном и ливанской «Хезболлой», которая долгие годы служила главным инструментом противостояния Израилю. Они исходили из того, что падение союзного режима в Сирии создаст эффект домино, в результате которого силы Сопротивления в Ливане и Палестине также окажутся под угрозой. Кроме того, в иранском лагере сторонников войны считали, что военный опыт, полученный в Сирии, и созданные там народные милиции по образу «Басиджа» станут ценным активом для потенциальных конфликтов. Именно эта логика в конечном счёте убедила верховного лидера Али Хаменеи, и она стала официальной доктриной.

В то время, когда государственная информационная политика систематически продвигала нарратив о священной войне с «такфиритским терроризмом» и защите святых мест, внутри Ирана раздавались и другие голоса. Бывший президент Махмуд Ахмадинежад представлял популистское крыло, которое акцентировало внимание на внутренних проблемах — безработицей, бедностью, инфляцией — критикуя правительство за пренебрежение ими в пользу дорогостоящих внешних проектов. Схожую позицию занимал и влиятельный прагматик Акбар Хашеми Рафсанджани, который, будучи сторонником сдержанной внешней политики, с осторожностью относился к огромным расходам на сирийский конфликт, опасаясь, что они подрывают экономику Ирана и сводят на нет все усилия по снятию международных санкций.

Помимо них, Хешматолла Фалахатпишех, бывший председатель комитета по национальной безопасности и внешней политике иранского парламента, в своих публичных выступлениях выражал недовольство тем, что сам Асад занимает «пассивную позицию», и требовал от Дамаска вернуть десятки миллиардов долларов, подчёркивая, что они взяты «из кошелька иранского народа». Сторонники этой точки зрения утверждали, что даже если стратегическая цель сохранения «оси сопротивления» верна, тактика безоговорочной поддержки непопулярного в Сирии режима ошибочна, а ресурсы, потраченные на войну, были бы эффективнее направлены на укрепление собственной экономики и поддержку тех сил на местах, которые действительно пользуются доверием населения.

Али Шакори-Рад, глава партии «Миллат Унион», утверждал, что Тегерану было бы гораздо выгоднее наладить прочные связи с Саудовской Аравией и монархиями Персидского залива, чем безоговорочно поддерживать Дамаск. Он предупреждал, что в случае смены власти в Сирии Иран полностью потеряет возможность влиять на ситуацию и все понесённые расходы окажутся бесполезными. Даже президент-реформатор Масуд Пезешкиан, как отмечают аналитики, занимал гораздо более сдержанную позицию по вопросу спасения Асада по сравнению с консерваторами, что вызывало трения между исполнительной властью и КСИР.

В конечном итоге перевесили аргументы сторонников военного вмешательства. Во-первых, окончательное слово в вопросах стратегии принадлежит лично верховному лидеру, и Хаменеи, убеждённый Сулеймани, сделал свой выбор. Во-вторых, для иранского руководства вопрос стоял не как «помогать или не помогать», а как «предотвратить свержение союзного режима», что воспринималось как вопрос собственной безопасности. В-третьих, голоса критиков утратили влияние: после смерти Рафсанджани в 2017 году его позиция исчезла из публичного поля, а Ахмадинежад подвергался систематическому давлению и ограничениям.

Сегодня, когда ситуация в Сирии вступила в новую фазу, многие эксперты постфактум называют иранское вмешательство стратегической ошибкой. Десятки миллиардов долларов, потраченные на поддержание режима Асада, истощили государственную казну в условиях жёстких санкций и усугубили экономическую ситуацию внутри Ирана. Сотни, а по неофициальным данным — тысячи, иранских военных советников и бойцов погибли в сирийском конфликте. После событий конца 2024 года и прихода к власти в Дамаске сил, ориентированных на другие центры силы, Тегеран оказался в фактической изоляции в регионе, потеряв стратегический плацдарм, который должен был обеспечивать связь с сопротивлением в Ливане и Палестине. Все усилия по созданию сухопутного коридора от иранской границы до Средиземного моря оказались под угрозой.

Таким образом, сторонники Сулеймани уступили не столько в теоретическом споре о важности Сирии для «оси сопротивления», сколько в практической плоскости: их прогнозы о силе и стабильности режима Асада не оправдались. Сирийское государство, несмотря на масштабную военную и финансовую помощь, оказалось лишённым прочной внутренней опоры: государственные институты были коррумпированы, армия деморализована и неспособна к самостоятельным действиям. Когда в конце 2024 года внешняя поддержка ослабла, режим пал в течение нескольких дней. Иранский кейс показал, что даже самая принципиальная линия на противостояние Западу становится уязвимой, если она опирается на союзника, не имеющего внутренней поддержки и собственной воли к сопротивлению.