Оман и ОАЭ: две модели отношения к «политическому» исламу в Заливе

В отличие от парадигмы ОАЭ, где суннитский ислам в его политическом измерении рассматривается как экзистенциальная угроза легитимности правящего порядка, Султанат Оман демонстрирует принципиально иную модель, формируя главный парадокс региона: ибадитское государство не усматривает системной опасности ни в суннитском, ни в шиитском исламизме.

Эта уверенность проистекает из глубокой исторической и теологической самодостаточности ибадизма, который не нуждается в доказательстве собственной «умеренности» через агрессивное подавление альтернативных дискурсов. В то время как Абу-Даби вынужден конструировать хрупкий нарратив «умеренного ислама» и «государственной религии», проводя тотальную зачистку идеологического пространства от инакомыслия, Маскат позволяет себе роскошь интеллектуальной и дипломатической открытости.

Ярчайшим проявлением этого служит фигура великого муфтия Омана шейха Ахмада аль-Халили. В отличие от саудовских и эмиратских богословов, которые подвергают исламистов ритуальной анафеме, аль-Халили открыто цитирует труды идеологов исламизма и публично вознося за них мольбы. Более того, муфтий поддерживал тесные, братские отношения с шейхом Салманом аль-Аудой, ведущим идеологом движения «Сахва», опальным саудовским проповедником, осужденным Эр-Риядом на смертную казнь именно за «политический» исламизм и критику монархии.

Публичная симпатия аль-Халили к идеологам, демонизируемым соседними монархиями, показывает, что оманское духовенство обладает иммунитетом к идеологической субверсии. Для них исламистская мысль — не какой-то вирус, а допустимый объект академического диалога. Эта теологическая уверенность транслируется на уровень высшей государственной дипломатии. В 2020 году султан Хайсам бен Тарик официально и тепло принял во дворце Аль-Алам лидера ХАМАС Исмаила Ханию, убитого впоследствии израильскими спецслужбами.

Во время эскалации конфликта в Газе аль-Халили открыто и безоговорочно призывал к поддержке палестинского исламиского сопротивления, рассматривая ХАМАС как законного политического актора. Отсюда же вытекает и беспрецедентное стратегическое партнерство Омана с Ираном. В то время как остальные страны Залива видели в иранском шиитском «политическом» исламе и экспорте революции смертельную угрозу, Маскат многие годы выстраивал с Тегераном прочные мосты.

Оманская элита не рассматривает иранское влияние как угрозу: легитимность султаната опирается на многовековой племенной консенсус и ибадитскую идентичность, которая не вовлечена в суннитско-шиитский сектантский конфликт.

Оманский парадокс заключается в том, что именно отсутствие идеологической конфронтации с «политическим» исламом позволяет Султанату нивелировать его деструктивный потенциал, привлекая на свою сторону суннитское и шиитское меньшинства оманцев. Режим, который открыто принимает лидеров ХАМАС, поддерживает партнерские отношения с Ираном и проявляет уважение к опальным саудовским исламистам, демонстрирует высшую форму государственной уверенности. Его власть не зависит от искусственной идеологической стерильности, опираясь вместо этого на абсолютный контроль над политической системой. Оман избегает конфронтации с «политическим» исламом и не создает его эрзац как ОАЭ, он его ассимилирует через дипломатию и богословский плюрализм, доказывая, что настоящая стабильность рождается не из страха, а из исторической уверенности.